Обвинительные показания множества свидетелей в розыскном процессе

Система доказательств французского розыскного процесса

К середине XVI в. сложилась во всех своих основных чертах система легальных доказательств розыскного процесса. Устраняя пестроту отдельных провинциальных кутюмов, вводя единообразные нормы, частью выработанные в практике Парижского парламента, частью заимствованные легистами из римского императорского права, королевская власть все более тщательно закрепляла и совершенствовала ставшие теперь едиными методы розыска доказательств. Сохранив многие черты формализма в получении и оценке доказательств, в частности свидетельских показаний, выработанные еще в старом обвинительном процессе, законодатель развивает эти правила до мелких казуистических подробностей. Классовая направленность этих норм либо выражена открыто, либо проявляется в передаче разрешения ряда вопросов на усмотрение судьи.

Одним из важнейших доказательств нового процесса являются свидетельские показания. Ряд формальных правил регулирует порядок их получения и оценки. Имеется категория лиц, абсолютно неспособных быть свидетелями. Это — дети до 14 лет, безумные, глухонемые от рождения и так называемые «бесчестные». В эту последнюю группу входили лица, осужденные бесчестящим приговором, а также ведущие «бесчестный» образ жизни и занимающиеся «бесчестной» профессией. Установление наличия бесчестия в этих последних случаях зависит от суда. Светский процесс не заимствовал известного каноническому производству недопущения к свидетельству женщин. Но их показания, согласно мнению большинства авторитетов, считались менее ценными, чем показания мужчин.

Относительно неспособными к свидетельству были слуги, которые не могли быть свидетелями против своих господ, ближайшие родственники, не могущие свидетельствовать в пользу своих родственников. Соучастники не могли быть полноценными свидетелями друг против друга.

Но все эти ограничения отпадали в делах о государственных преступлениях. Тут действовала норма римского императорского права: каждый не только относительно, но даже абсолютно неспособный к свидетельству признавался в этих делах полноценным свидетелем.

Основным правилом, не знавшим исключений, было требование о том, что факт совершения преступления обвиняемым должен быть подтвержден двумя свидетелями. В оправдание этого требования ученые юристы ссылались и на римское право и на Моисеев закон. Луазель выразил его в форме афоризма: «voix d’un voix de nun». Предметом свидетельского показания могли быть только факты, воспринятые самим свидетелем посредством органов чувств. Запрещались свидетельства со слов других лиц. Не дозволялось также говорить о своих догадках, мнениях, предположениях.

Если в показании были существенные противоречия, оно отвергалось целиком. Если была установлена лживость показания в существенном пункте, оно также отбрасывалось.

В случае противоречий в показаниях двух свидетелей судья должен был попытаться примирить эти противоречия. Если же противоречие касалось главного пункта показаний и не могло быть устранено, признавалось, что оба показания взаимно уничтожают друг друга.

Очень важным было принятое практикой правило, предоставляющее королевскому прокурору возможность выдвинуть против обвиняемого показания лиц «бесчестных», то есть не могущих, по общему правилу, быть свидетелями. Выдвинув такого свидетеля, прокурор должен был просить о применении к нему пытки. Исторгнутое таким образом изобличающее обвиняемого показание приравнивалось к показанию дееспособного свидетеля, данному под присягой. Роковое значение этого правила для обвиняемого не вызывает сомнений.

Ордонанс 1670 года подчеркивает преимущественное значение тех показаний свидетелей, которые были даны ими при производстве дознания. Подробно регулируется допрос свидетелей, установление их отношений со сторонами. Показания каждого свидетеля записываются секретарем суда и подписываются им, судьей, а также свидетелем, если он грамотен.

Изменение показаний свидетелем не только не может иметь процессуального значения для данного дела, но и вызывает привлечение свидетеля к ответственности за дачу ложного показания. Каждое показание относится либо к обвинению, либо к оправданию. В случае необходимости судья делает распоряжение о вызове свидетелей, дававших показания при расследовании, для прочтения им их показаний и для производства очных ставок. Свидетелям оглашаются их показания каждому порознь, и после принесения присяги свидетель должен быть спрошен о том, не желает ли он что-либо добавить или изъять. Если свидетель подтверждает свое показание, оно может быть дополнено его указаниями.

При ознакомлении с судебным производством должны быть прочитаны показания свидетелей, подтверждающие обвинение, хотя бы показания не были оглашены этим свидетелям и последние не приводились на очную ставку.

Свидетели, которые после прочтения им показаний откажутся от них или внесут в них существенные изменения, подвергаются преследованию и наказанию за лжесвидетельство.

Судьям запрещается принимать во внимание показания свидетелей, данные после очной ставки. Такие показания изымаются из дела, и свидетель подвергается за них наказанию.

Ордонанс 1670 года содержит подробные правила, посвященные собиранию судьями доказательств и отдельным видам доказательств. Специально установлены правила о составлении протоколов осмотра судьями трупа убитого, раненого, места преступления, вещей, которые могут быть признаны доказательством.

Для осмотра раненых и заключения о состоянии здоровья посылаются врачи.

«Письменные доказательства или подписи будут предъявляться обвиняемому после принесения им присяги. В случае признания обвиняемым, что он писал или подписал документ, таковой без дальнейшей проверки приобщается к делу как обвинительное доказательство. В случае отказа обвиняемого признать документ или подпись судьи должны постановить о сличении их с другими документами. Эти последние должны быть засвидетельствованы и признаны обвиняемым. Проверка сличаемых документов должна производиться экспертами или мастерами письма, назначенными судьей. Лица, видевшие, как писались или подписывались спорные документы, могущие быть доказательством против обвиняемого, допрашиваются, как свидетели».

«Пожитки, движимое имущество и документы, являющиеся в деле доказательствами, должны быть представлены обвиняемому во время его допроса».

Проводя деление доказательств на обвинительные и оправдательные, ордонанс 1670 года явно отдает предпочтение собиранию доказательств обвинительных. Он как бы исходит из заранее установленной виновности лица, заподозренного в совершении преступления.

В специальной главе об оправдательных доказательствах имеется ряд норм, направленных на стеснение защиты обвиняемого. Так, ордонанс запрещает судьям («даже наших судов») требовать предъявления какого бы то ни было оправдательного доказательства и выслушивания каких бы то ни было свидетелей с этой целью до ознакомления с судебным производством.

Обвиняемый не будет допущен к предъявлению других оправдательных доказательств, кроме выбранных судьей из числа тех, которые обвиняемый привел на допросах и на очных ставках. Доказательства эти будут внесены в содержание судебного решения, которое предпишет их проверку.

Такое решение немедленно объявляется обвиняемому, и ему предлагается ‘назвать свидетелей, при помощи которых он надеется подтвердить эти доказательства. Это он должен сделать незамедлительно.

Позднее он не сможет назвать новых свидетелей и не будет освобожден из-под стражи на время проверки этих доказательств.

Самым характерным моментом в доказательственной системе ордонанса было то, что недостаточность собранных обвинительных доказательств против лица, привлеченного по обвинению в совершении тяжкого преступления, не влекла его оправдания.

Как было указано выше, у суда всегда была возможность добыть при помощи пытки недостающие материалы обвинения, полное и, по понятиям века, самое ценное доказательство — сознание обвиняемого и обеспечить таким образом постановление обвинительного приговора.

Однако, если обвиняемый не сознавался, несмотря на применение пытки, это не обязывало суд к постановлению оправдательного приговора.

Судьи имели право, несмотря на применение пытки, постановить, что другие, собранные по делу доказательства сохраняют свою силу. И в этом случае несознавшийся на пытке обвиняемый мог быть осужден на основании этих доказательств ко всем видам наказаний (телесных, позорящих и лишающих свободы), кроме смертной казни.

При наличии множества казуистически изложенных правил о порядке собирания отдельных доказательств ордонанс 1670 года не содержит полного изложения легальной теории доказательств.

Законодатель как бы предполагал наличие этой теории в судебной практике. И, действительно, практика, опираясь на «теоретические трактаты» видных судебных деятелей, установила ряд положений, имевших непререкаемую силу и регулирующих судейскую оценку доказательств.

Первым правилом было полное исключение свободной оценки доказательств судьями по их убеждению. Их оценка должна была опираться на правила теории, определявшей силу отдельных доказательств и их совокупности.

Отсюда неизбежным выводом было допущение не двух форм приговора, а трех. Наряду с обвинительным приговором, который мог быть вынесен при полной доказанности вины подсудимого, и оправдательным, который выносился также при полной доказанности невиновности подсудимого, суд мог постановить приговор об оставлении обвиняемого в подозрении, если собранных доказательств было недостаточно для признания его виновным или невиновным. Последняя форма приговора (le plus ample informe) оставляла дело нерешенным иногда на определенный срок, а иногда — при более тяжком обвинении — и бессрочно, и обвиняемый мог быть вновь привлечен к суду при обнаружении каких-либо новых доказательств.

Именно судебная доктрина выработала правила о преимущественном значении собственного сознания обвиняемого, о минимальном числе необходимых для установления факта преступления свидетелей. Она же определяла значение улик или так называемых презумпций, которые сами по себе не могли быть положены в основание обвинительного приговора, но в определенном сочетании обосновывали применение пыток к обвиняемому

Особенности советского судопроизводства периода 30-х годов XX века

В Конституции Российской Федераци 1993 года закреплено, что Россиия – демократическое правовое государство. Однако современная Россия вряд ли может считаться полностью демократическоим и правовым государством, т.к. формирование демократического правового государства – это процесс, требующий активных усилий со стороны государства и связанный с созданием необходимых условий для защиты прав и свобод человека и гражданина [5, с. 3].

Следует особо отметить, что за последние два десятилетия уголовная политика России сделала резкий разворот: ужесточение уголовно-правовой репрессии советского периода сменилось либерализацией и ослаблением карательного потенциала уголовного законодательства в современной России [8, с. 21-22]. Не обошли стороной процессы и либерализации и уголовно-процессуальное законодательство, сделавшее резкий поворот в сторону подозреваемого, обвиняемого и подсудимого, принципов состязательного уголовного судопроизводства, предоставливающего равные возможности для отстаивания своих позиций в суде сторонам обвинения и защищы. Однако так было не всегда. В настоящей статье нами будут рассмотрены советского уголовного процесса 30-х гг. XX века.

Октябрьская революция 1917 г. повлекла за собой кардинальное перерождение государственных, политических и общественных институтов нашей страны. Существенные изменения коснулись и судебной системы, включая уголовное судопроизводство. Наглядное подтверждение тому можно проследить по процессам 30-х годов, или так называемым «сталинским репрессиям», к которым в последние десятилетия уделено большое внимание историков и ученых-процессуалистов.

Общераспространенным считается мнение о репрессивном характере уголовного процесса того времени, его розыскном (обвинительным) начале, когда функции следствия, обвинения и суда принадлежали одному и тому же органу (так называемые суды «двоек» и «троек»), идеи свободной оценки доказательств полностью отвергались, а обвинительные приговоры зачастую выносились на основании лживых донесений и наветов и полученных под пыткой признательных показаний.

Из этого следует вывод о розыскном типе уголовного процесса, имевшего место в СССР в 30-е годы прошлого века.

Верно отмечается, что розыскной процесс – это такой порядок производства, при котором задачи уголовного преследования, защиты и принятия решений по уголовному делу сливаются в компетенции одного органа власти. Такой орган самостоятельно возбуждает уголовное преследование, расследует обстоятельства дела, собирает доказательства, заботится о мерах по обеспечению законных интересов лиц, принимающих участие в процессе, и принимает все необходимые решения по делу. По этой причине как таковые самостоятельные стороны обвинения и защиты здесь не нужны. Поскольку нет обвинителя, то не существует как такового обвинения и обвиняемого – вместо них имеются предмет расследования и подследственный. Орган расследования не равен подследственному, который для него не субъект правоотношений, а лишь объект управления. Орган расследования (как бы он ни назывался: судья, следователь) – единственный и безраздельный «хозяин процесса». В связи с отсутствием сторон не имеет юридического значения и спор о предмете уголовного дела – двигателем процесса является не состязание сторон, а безличная воля, веления закона. Подобный порядок не содержит достаточных и необходимых в демократическом государстве гарантий для защиты интересов подследственного, поскольку эта задача возложена, по существу, на его процессуального противника – уголовного преследователя [9].

Попробуем выяснить, обоснованы ли данные утверждения, а также был ли советский уголовный процесс того времени всецело розыскным.

Законодательной основой уголовного процесса исследуемого периода являлся Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР 1923 года (далее – УПК РСФСР). Приведем анализ некоторых его положений.

По сравнению с судоустройством времен Российской империи были упразднены многие основы состязательного процесса, включая суды присяжных заседателей. Уголовные дела рассматривались народными судами в составе народного судьи и двух народных заседателей, губернскими судами, а также военными и военно-транспортными трибуналами.

Согласно ст. 247 УПК РСФСР на суд возлагались полномочия, присущие в состязательном процессе стороне обвинения, в том числе принимать решения о производстве предварительного следствия по делам, где таковое не является обязательным, о возбуждении уголовного преследования и т.д.

Данное положение закона объективно говорит об обвинительной роли суда, возложении на него функций уголовного преследования, отрицании тем самым равенства сторон в процессе, что и характерно для розыскного типа уголовного судопроизводства.

Произошли изменения и в системе органов предварительного расследования. Следственные органы в советское время начали работу с Декрета о суде № 1 от 24 ноября 1917 г., в соответствии с которым дореволюционный институт судебных следователей ликвидировался, и взамен были созданы следственные комиссии из трех человек. Контроль над их деятельностью был возложен на судебные органы. В июне 1920 г. было принято решение об упразднении коллегиальности на стадии предварительного следствия и о предоставлении следователям процессуальной самостоятельности. Только в 30-е годы XX в. функция расследования особо тяжких и тяжких преступлений была передана прокуратуре [1].

Стоит констатировать и переоценку положения о презумпции невиновности в уголовном процессе. Так, в советском уголовном судопроизводстве указанный принцип не признавался на протяжении длительного периода времени и считался неотъемлемым элементом буржуазного права.

Так, В.С. Тадевосян утверждал, что презумпция невиновности абсолютна не нужна советскому уголовному процессу. По его убеждению, виновность лица, которое на основании собранных по делу доказательств привлекалось к уголовной ответственности, чаще всего, в дальнейшем подтверждалась [11, с. 32-33].

К.А. Мокичев отмечал: «В советском законодательстве и в практике борьбы с преступностью не было и нет никаких презумпций, т.е. предположений о виновности или невиновности… Невиновных на скамье подсудимых быть не должно – так требует закон» [7, с. 33].

В то же время А.Я. Вышинский небезосновательно подчеркивал: «Если обязанность доказывать правильность предъявленного обвинения лежит на обвинителе, то обвиняемый или подсудимый не освобождены от аналогичной обязанности в отношении положений, выдвигаемых ими в свою защиту. Доказывание обстоятельств, опровергающих обвинение, входит в обязанность обвиняемого» [2, с. 242, 244].

Имелись негативные черты уголовного процесса и иного рода.

Так, А.Я. Кодинцев выделил следующие проблемы судопроизводства исследуемого периода:

— множество процессуальных нарушений при рассмотрении уголовных дел, в т.ч. существенное превышение сроков рассмотрения дел, массовое и беспорядочное рассмотрение дел (за один день до нескольких десятков дел), неоправденное затягивание кассационных сроков рассмотрения дел, отсутствие подготовительных заседаний суда, рассмотрение дел в отсутствие народных заседателей;

— извращение карательной политики, в т.ч. безосновательное снижение мер ответственности, необоснованное осуждение и т.д. Все это приводило на практике к отмене больше половины вынесенных приговоров;

— многомесячные задержки с исполнением вынесенных приговоров;

— отсутствие какого-либо надзора со стороны прокуратуры [4].

При этом, несмотря на сложившееся мнение, уголовно-процессуальное законодательство рассматриваемого периода отрицало формальный подход к оценке доказательств по делу, предполагающий преимущества одних доказательств перед другими.

Так, в силу ст. 57 УПК РСФСР суд не был ограничен или связан никакими формальными доказательствами и от него зависело, по обстоятельствам дела, допустить те или иные доказательства или потребовать их от третьих лиц, для которых такое требование обязательно. Присяга, как доказательство, не допускалось. Согласно ст. 58 Кодекса, в качестве доказательств допускались только показания свидетелей, заключения экспертов, вещественные доказательства, протоколы осмотров и иные письменные документы, а также личные объяснения обвиняемого.

Данные положения, стоит сказать, не существенно отличаются и от современного нормативного закрепления подхода к оценке доказательств и их видов.

Вместе с тем стоит признать определяющую роль суда в собирании доказательств при производстве по делу, в то время как в состязательном процессе суд не вправе требовать от сторон представления тех или иных доказательств, но создает им равные условия для участия в доказывании и в необходимых случаях оказывает им содействие в получении сведений, имеющих значение для дела.

Не в полной мере отвечают категоричным суждениям об отсутствии в советском уголовном процессе того времени реального права обвиняемого на защиту и положения УПК РСФСР об участии защитника в уголовном деле.

Так, ст. 55 УПК РСФСР предусматривала случаи обязательного участия защитника при рассмотрении дела:

1) по делам, в которых участвует обвинитель, однако отказ подсудимого от защиты не препятствует допущению обвинителя.

2) по делам немых, глухих и вообще лиц лишенных, в силу физических недостатков, способности правильно воспринимать те или другие явления.

Стоит признать, что, по крайней мере, на законодательном уровне государство гарантировала минимальные стандарты обеспечения права пользоваться помощью защитника в процессе.

При этом роль защитника ограничивалось, как правило, участием в судебном рассмотрении уголовного дела, в то время как на стадии предварительного расследования он к обвиняемому не допускался, о чем свидетельствуют, например, положения главы 11 УПК РСФСР «Предъявление обвинения и допрос». Её анализ показывает, что как предъявление обвинения, так и допрос обвиняемого производился следователем без участия защитника, что, безусловно, является грубым нарушением права обвиняемого на защиту в его современном понимании.

В Кодексе лишь предусматривалось, что при допросе немого, глухого, или лица, говорящего на языке, не понятном для следователя, приглашается переводчик или лицо, понимающее знаки немого или глухого (ст. 140). Примечательно, что ст. 136 УПК РСФСР прямо запрещала следователю домогаться показания или сознания обвиняемого путем насилия, угроз и других подобных мер.

Наиболее репрессивные черты советское судопроизводство приобрело к 1937 году. Исследователи отмечают, что робкие попытки высших органов юстиции по восстановлению уголовного процесса в середине 30-х годов были сорваны во время кампании Большого террора в 1936 – 1938 гг. Цикл законности (1933 – 1936 гг.) сменился новым циклом беззакония [4].

Так, секретным приказом НКВД № 00447 (Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов») от 30 июля 1937 года был фактически открыт путь к массовым репрессиям. Он касался обычных советских граждан, среди которых были крестьяне, рабочие, духовенство, асоциальные элементы, уголовники и бывшие члены оппозиционных большевикам партий. Приговоры выносились республиканскими, краевыми и областными тройками НКВД.

Приказ утверждал личный состав 64-х троек на республиканском, краевом и областном уровнях. Председателем заседаний был представитель НКВД, материалы для принятия решений тройкой также готовили сотрудники НКВД: «докладчик» и «секретарь» тройки.

Главная роль в проведении следствия по делам принадлежала руководителям республиканских, краевых и областных управлений НКВД. Они утверждали списки кандидатов на арест (без санкции прокурора), а также составляли и отправляли обвинительные акты (зачастую не более одной страницы) на рассмотрение тройки.

Следствие проводилось «ускоренно и в упрощённом порядке», без соблюдения каких-либо элементарных прав человека и гражданина. Заседания проходили за закрытыми дверями, в отсутствие обвиняемого, не оставляя ему возможности для осуществления своей защиты. Пересмотр вынесенных тройками решений, не был предусмотрен приказом, по этой причине приговоры исполнялись быстро [12, с. 28, 31, 228-352].

Иначе происходили процессы над представителями советской элиты. Процесс по делу антисоветского «право-троцкистского блока» состоялся в г. Москве в марте 1938 года в отношении Бухарина Н.И., Рыкова А.И., Ягоды Г.Г. и других по обвинению в совершении преступлений, предусмотренных ст. 58 УК РСФСР. Как отмечает Н. Стариков, «процесс происходил не при закрытых дверях. Открытый зал, сидящие в нем журналисты, обвиняемые находятся совсем рядом с ними. Все открыто, все публично» [10, с. 7].

Как следует из судебного отчета, Бухарин Н.И., Рыков А.И., Ягода Г.Г. и ряд других бывших партийных деятелей были осуждены Военной коллегией Верховного Суда СССР в том, что «являясь активными участниками заговорщической группы под названием «право-троцкистский блок», действовавшей по прямым заданиям разведок иностранных государств, проводили изменническо-шпионскую, диверсионно-вредительскую, террористическую деятельность, провоцируя военное нападение на СССР этих государств с целью поражения и расчленения Советского Союза и отторжение от него Приморья на Дальнем Востоке, Украины, Белоруссии и других союзных республик в пользу враждебных к СССР иностранных государств, имея своей конечной целью свержение существующего в СССР социалистического общественного и государственного строя и восстановление в СССР капитализма и власти буржуазии, то есть в совершении тягчайших государственных преступлений», и приговорены к высшей мере уголовного наказания в виде смертной казни [10, с. 443-445].

Не ставя под сомнение обоснованность вывода суда и не исключая действительной виновности указанных лиц в инкриминируемых им преступлениях, отметим некоторые особенности названного процесса.

По уголовному делу в качестве обвиняемых было привлечено 21 лицо и все они без исключения признавали себя виновными в совершении антисоветского заговора и давали признательные показания как на стадии предварительного расследования, так и в судебном заседании.

Анализируя показания подсудимых, отмечается весьма подробный и последовательный их характер, с приведением конкретных фактов совершения противоправной деятельности на протяжении нескольких лет. В то же время нельзя не отметить, что именно признательные показания подсудимых составляли большую часть доказательной базы, приведенной стороной обвинения. Лишь в части убийства Горького М. и других лиц обвинение ссылалось на заключения судебных экспертиз и показания ряда свидетелей.

Интересно, что Генеральный прокурор СССР А.Я. Вышинский, поддерживавший на процессе государственное обвинение, обосновывал вину подсудимых не столько их признательными показаниями, а логикой вещей [10, с. 387].

В своих трудах по существу описываемого процесса А.Я. Вышинский писал, что «в процессе, когда одним из доказательств являлись показания самих обвиняемых, мы не ограничивались тем, что суд выслушивал только объяснения обвиняемых; всеми возможными и доступными нам средствами мы проверяли эти объяснения. Я должен сказать, что это мы здесь делали со всей объективной добросовестностью и со всей возможной тщательностью. Таким образом, в делах о заговорах и других подобных делах вопрос об отношении к показаниям обвиняемого должен быть поставлен с особой осторожностью как в смысле их признания в качестве доказательства, так и в смысле отрицания за ними этого качества. При всей осторожности постановки этого вопроса нельзя не признать в такого рода делах самостоятельного значения этого вида доказательств» [3, с. 180-181].

При этом он же основным недостатком в работе следственных органов НКВД и органов прокуратуры считал тенденции построить следствие на основе собственного признания вины обвиняемым. Следователи, по его мнению, очень мало заботятся об объективных доказательствах, о вещественных доказательствах, не говоря уже об экспертизе. Между тем центр тяжести расследования должен лежать именно в этих объективных доказательствах. Ведь только при этом условии можно рассчитывать на успешность судебного процесса, на то, что следствие установило истину» [6].

Обобщая материалы данного уголовного дела скажем, что в связи с очевидной серьезностью выдвинутых подсудимым обвинений в совершении столь тяжких преступлений необходимым было бы их обоснование более весомыми доказательствами, объективно подтверждающими их виновность, нежели только их признательные показания (возможно, и правдивые). В этом случае и споров о законности осуждения было бы несравнимо меньше.

Таким образом, системный анализ законодательства и судебной практики 30-х гг. ХХ века позволяет с уверенностью сказать об отсутствии в СССР состязательности и наличия в нем розыскных начал.

Несмотря на это считаем, что уголовно-процессуальное законодательство того времени хотя и носило черты розыскного процесса, но с учетом сложного исторического периода преследовало таким образом цели борьбы с преступностью и привлечения виновных к ответственности, что само по себе прямо не способствовало массовым репрессиям и порождению террора. Последнее стало возможным не в следствие применения норм УПК РСФСР и особенностей построения судопроизводства, а явилось результатом политики государства и его карательных органов в лице НКВД, а также действий и решений отдельных лиц.

1. Багмет А.М. Анализ процессуальной самостоятельности следователя Следственного комитета Российской Федерации через призму Российской истории // СПС «Консультант-Плюс».

2. Вышинский А.Я. Теория доказательств в советском праве. М., 1950.

3. Вышинский А.Я. Теория судебных доказательств в советском праве. М.: Юр. изд-во НКЮ СССР, 1941.

4. Кодинцев А.Я. Уголовный процесс в СССР. Практика применения в 1933-1938 гг. СПС «Консультант-Плюс».

5. Лучин В.О., Грудинин Н.С. Референдум и выборы в системе народовластия // Закон и право. 2009. № 3. – С. 3-7.

6. Материалы Февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 года // Вопросы истории. 1995. № 2.

7. Мокичев К.А. Против ревизионистских извращений марксистско-ленинского учения о государстве и праве. Лекции. М., 1959.

8. Скуратов Ю.И., Чурилов С.Н., Грудинин Н.С. Государственная политика в сфере амнистии и помилования в Российской Федерации: тенденции и противоречия // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. 2015. Т. 9. № 1. – С. 20-27.

9. Смирнов А.В., Калиновский К.Б. Уголовный процесс: учебник / под общ. ред. А.В. Смирнова. 4-е изд., перераб. и доп. М.: КНОРУС, 2008.

10. Стариков Н. Судебный отчет по делу антисоветского право-троцкистского блока. М.: Издательство Питер, 2014.

11. Тадевосян В.С. К вопросу об установлении материальной истины в советском процессе // Советское государство и право. 1959. № 6.

12. Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим»: секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М.: АИРО-XX, 2003.

Тема 6. Доказательства и доказывание в уголовном процессе

2. Понятие доказательств и их классификация

Доказательствами по уголовному делу являются любые сведения, на основе которых суд, прокурор, следователь, дознаватель в порядке, определенном УПК РФ, устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию при производстве по уголовному делу, а также иных обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела (п. 1 ст. 74 УПК РФ).

Отказавшись в норме закона от определения доказательств как фактических данных (данных о фактах — ч. 1 ст. 69 УПК РСФСР), законодатель в нормах УПК признает доказательствами любые сведения (ч. 1 ст. 74 УПК РФ). Буквально это означает, что доказательствами являются не только те сведения, достоверность которых уже установлена в процессе доказывания, а все те, которые собираются, проверяются и оцениваются как в досудебном производстве, так и в суде[35].

Характеристика доказательств как любых сведений не совсем корректна, ибо включает в себя любые, в том числе неизвестно откуда появившиеся в рамках производства по делу, сведения, источник происхождения которых или сомнителен, или вообще неизвестен следственным органам либо суду (например, анонимные сообщения, конфиденциальные данные оперативно-розыскных мероприятий и т.п.). В связи с этим категория «любые сведения» вряд ли будет воспринята уголовно-процессуальной наукой и следственно-судебной практикой без дополнительных к тому пояснений. Тем более что сам законодатель нередко противоречит себе, требуя, в частности в ст. 87 УПК РФ, проверки (установления) источника получения доказательств, а в п. 2 ч. 2 ст. 75 УПК РФ не признает в качестве допустимых доказательств показания свидетеля, который не может указать источник своей осведомленности.

В связи с этим в ч. 2 ст. 74 УПК РФ названы не столько сами доказательства, как их именует законодатель, сколько предусмотренные законом и исчерпывающие источники их происхождения:

— показания свидетеля, потерпевшего;

— заключение и показания эксперта;

— заключение и показания специалиста;

— протоколы следственных и судебных действий;

Показания подозреваемого — сведения, сообщенные им на допросе, проведенном в ходе досудебного производства.

Показания обвиняемого — сведения, сообщенные им на допросе, проведенном в ходе досудебного производства по уголовному делу или в суде.

Признание обвиняемым своей вины в совершении преступления может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении его виновности совокупностью имеющихся по уголовному делу доказательств.

Показания потерпевшего, свидетеля — сведения, сообщенные им на допросе, проведенном в ходе досудебного производства по уголовному делу или в суде.

Свидетель и потерпевший могут быть допрошен о любых относящихся к уголовному делу обстоятельствах, в том числе о личности обвиняемого, потерпевшего и своих взаимоотношениях с ними и другими свидетелями.

Заключение эксперта — представленные в письменном виде содержание исследования и выводы по вопросам, поставленным перед экспертом лицом, ведущим производство по уголовному делу, или сторонами.

Показания эксперта — сведения, сообщенные им на допросе, проведенном после получения его заключения, в целях разъяснения или уточнения данного заключения.

Заключение специалиста — представленное в письменном виде суждение по вопросам, поставленным перед специалистом сторонами.

Показания специалиста — сведения, сообщенные им на допросе об обстоятельствах, требующих специальных познаний, а также разъяснения своего мнения

Вещественными доказательствами признаются любые предметы:

— которые служили орудиями преступления или сохранили на себе следы преступления;

— на которые были направлены преступные действия;

— деньги, ценности и иное имущество, полученные в результате совершения преступления;

— иные предметы и документы, которые могут служить средствами для обнаружения преступления и установления обстоятельств уголовного дела.

Перечисленные предметы, осматриваются, признаются вещественными доказательствами и приобщаются к уголовному делу, о чем выносится соответствующее постановление.

Протоколы следственных действий и протоколы судебных заседаний допускаются в качестве доказательств, если они соответствуют требованиям, установленным уголовно-процессуальным законодательством.

Иные документы допускаются в качестве доказательств, если изложенные в них сведения имеют значение для установления обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу.

Документы могут содержать сведения, зафиксированные как в письменном, так и в ином виде. К ним могут относиться материалы фото- и киносъемки, аудио- и видеозаписи и иные носители информации, полученные, истребованные или представленные в порядке, установленном уголовно-процессуальным законодательством.

Документы приобщаются к материалам уголовного дела и хранятся в течение всего срока его хранения. По ходатайству законного владельца изъятые и приобщенные к уголовному делу документы или их копии могут быть переданы ему.

Документы признаются вещественными доказательствами, если они содержат признаки вещественных доказательств.

Только в единстве своего содержания (сведений о фактах, подлежащих доказыванию) и надлежащей процессуальной формы их получения (источника) доказательство может служить легитимным средством доказывания. Существенна и оговорка законодателя в вопросе о том, что в качестве уголовно-процессуальных доказательств могут быть восприняты только те сведения, которые устанавливают наличие или отсутствие общественно опасного деяния, предусмотренного уголовным законом виновность лица, его совершившего, и иные факты и обстоятельства, входящие в общий или специальный предмет доказывания по делу. Характеризуя собой признак (свойство) относимости доказательств, он не позволяет включать в орбиту доказывания любые сведения, в том числе не имеющие отношения к данному делу.

В теории уголовного процесса существует несколько подходов к классификации доказательств в зависимости от критериев разграничения.

Доказательства по отношению к предмету доказывания классифицируются на прямые и косвенные, по механизму их формирования и носителю доказательственной информации — на личные и вещественные, по источнику получения сведений — на первоначальные и производные, по отношению к предмету обвинения — на обвинительные и оправдательные.

Прямые доказательства — это доказательства, которые прямо указывают на событие преступления и виновность лица в его совершении (например, показания свидетеля, непосредственно наблюдавшего факт совершения преступления, показания потерпевшего и т.п.).

Косвенные доказательства указывают на иные обстоятельства, не входящие непосредственно в предмет доказывания по делу, однако дающие основание для определенных выводов о данных обстоятельствах (показания свидетелей о конфликтных взаимоотношениях обвиняемого с потерпевшим, о том, что лицо, обвиняемое в совершении преступления, видели не месте преступления и т.п.).

В отличие от прямых процесс доказывания при помощи косвенных доказательств нередко носит двух- или трехступенчатый характер (и более), когда только посредством целой системы косвенных доказательств удается «выйти» на обстоятельства и факты предмета доказывания. Поэтому процесс доказывания при помощи косвенных доказательств требует соблюдения ряда условий: а) они должны образовывать систему (косвенных) доказательств; б) внутри этой системы (косвенные) доказательства не должны противоречить друг другу; в) они должны быть объективно достаточны для выводов о доказанности определенных обстоятельств предмета доказывания.

Личные доказательства — это доказательства (сведения), которые не имеют материальной формы и основываются на восприятии личностью окружающей действительности (все виды показаний; заключение эксперта).

Информация, содержащаяся в личных доказательствах, была предварительно воспринята сознанием человека и переработана им. Поэтому она всегда содержит какой-то элемент субъективности. Известно, что не бывает абсолютно одинаковых показаний об одном и том же событии, воспринятых несколькими людьми одновременно и в одних и тех же условиях (имеются в виду правдивые показания). Люди воспринимают и оценивают одну и ту же информацию по-разному (не говоря уже об индивидуальном стиле передачи этой информации). Даже заключение эксперта, которое базируется на строго научных данных, несет на себе печать индивидуальности исследователя. И это касается не только стиля, манеры изложения. Нередко случаи, когда при одних и тех же исходных данных различные эксперты приходят к противоположным выводам.

Вещественные доказательства — предметы материального мира, которые носят на себе информацию, имеющую значение для дела (отпечатки пальцев человека, следы ног, следы орудий взлома) либо сами по себя являющиеся информацией (пистолет, наркотическое средство, похищенный кошелек).

В вещественных доказательствах доказательственное значение имеют какие-то их физические, материальные свойства и признаки — вес, размер, химический состав, конфигурация и локализация следов и т. п. Они носят объективный характер и не зависят от индивидуальных особенностей исследователя. Это, конечно, не означает, что вещественные доказательства имеют какие-то преимущества перед личными — разногласия и даже ошибки возможны при оценке, интерпретации этих признаков (например, при производстве криминалистической экспертизы обычно наиболее сложным бывает вопрос, является ли данная совокупность признаков достаточной для идентификации, именно здесь чаще всего возникают разногласия в выводах).

Первоначальные доказательства — это сведения (доказательства), полученные непосредственно от первоначального носителя (источника) доказательственной информации (показания непосредственного свидетеля преступления, подлинник фиктивной накладной, орудие убийства и т.п.).

Производные доказательства — сведения, полученные из вторичного (производного) носителя доказательственной информации (показания со слов другого лица, фотокопия фиктивной накладной, слепки и оттиски следов, обнаруженных на месте преступления, и т.п.).

Обвинительные доказательства — это сведения (доказательства) о фактах, указывающих на виновность конкретного лица (обвиняемого) в совершении расследуемого деяния.

Оправдательные доказательства — сведения о фактах, которые исключают или смягчают вину и ответственность конкретного лица (обвиняемого). Последняя классификация достаточно условна, так как обвинительные доказательства в отношении одного лица (обвиняемого) могут одновременно оказаться оправдательными в отношении другого, и наоборот.

Все доказательства также можно разделить на три вида в зависимости от формы их поучения:

устные, если ни получены устным путем (протоколы следственных действий);

письменные, если они изначально получены в письменном виде (накладные, квитанции, письма, записки, аудиовидеозаписи, информация на магнитоносителях);

вещественные (предметы и вещи).

В правилах доказывания особое место занимает понятие допустимости доказательств. К сожалению, в УПК РФ не раскрывается это понятие. В ст. 75 УПК РФ указывается, что «доказательства, полученные с нарушением требований настоящего Кодекса, являются недопустимыми». В теории уголовного процесса существует множество трактовок допустимости доказательств. Однако на наш взгляд более верным было бы верным следующее, так называемое «правило о четырех надлежащих», о допустимости доказательств: Допустимым признается доказательство, полученное надлежащим лицом, в надлежащее время, при проведении надлежащего действия и оформленное надлежащим образом.

Под надлежащим лицом – понимается должностное лицо компетентного органа, в чьем производстве находится уголовное дело. Это может быть дознаватель, следователь, прокурор или судья. Исключением является получение доказательств, другими должностными лицами, но только по процессуально оформленному отдельному поручению лица, в чьем производстве находится дело. Нельзя к надлежащему лицу относить подозреваемого, обвиняемого, потерпевшего, защитника и других лиц, которым уголовно-процессуальное законодательство предоставляет право на получение и предоставление доказательств, так как они, получив доказательство должны предоставить его лицу, производящему производство по уголовному делу. Только в этом случае доказательство приобретает юридическую силу, при соблюдении других условий.

Под надлежащим временем – понимается время с момента возбуждения уголовного дела до его окончательного разрешении по существу. При этом, из надлежащего времени исключается время, когда уголовное дело приостановлено по каким либо основаниям, а также время между окончанием предварительного расследования и началом рассмотрения дела в суде первой инстанции. Единственным исключением из этого правила является проведение отдельных следственных действий, производство которых до возбуждения уголовного дела предусмотрено УПК РФ. К таким действиям относятся: осмотр места происшествия, проведение освидетельствования и назначение экспертизы. Однако при этом необходимо учитывать, что доказательства, полученные при проведении указанных действий приобретают юридическую силу только после возбуждения уголовного дела.

Под надлежащим действием признается предусмотренное уголовно-процессуальным законодательством либо следственное действие, исключительный перечень которых закреплен в УПК РФ, либо иное процессуальное действие, выполняемое должностным лицом, осуществляющим производство по уголовному делу. Исключением являются оперативно-розыскные мероприятия, предусмотренные Законом «Об оперативно-розыскной деятельности», если полученные результаты отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам УПК РФ.

Под надлежащим оформлением доказательств понимается закрепление их в протоколах следственных или иных процессуальных действий с соблюдением порядка их изъятия и хранения, предусмотренным УПК РФ.

Примерно такой же точки зрения придерживается и П.А.Лупинская[36].

К недопустимым доказательствам, предусмотренными УПК РФ относятся:

— показания подозреваемого, обвиняемого, данные в ходе досудебного производства по уголовному делу в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, и не подтвержденные подозреваемым, обвиняемым в суде;

— показания потерпевшего, свидетеля, основанные на догадке, предположении, слухе, а также показания свидетеля, который не может указать источник своей осведомленности;

— иные доказательства, полученные с нарушением требований закона. Прокурор, следователь, дознаватель вправе признать доказательство недопустимым по ходатайству подозреваемого, обвиняемого или по собственной инициативе. Доказательство, признанное недопустимым, не подлежит включению в обвинительное заключение или обвинительный акт.

Доказательства также должны быть проверяемы, то есть подтверждаться другими, имеющимися в деле доказательствами и т.п.

[35] Лупинская П.А. Доказательства и доказывание в новом уголовном процессе // Российская юстиция. 2002. № 7. С. 5.

[36] См.: Уголовно-процессуальное право Российской Федерации: Учебник / Отв. ред. П.А.Лупинская. – М.: Юристъ, 2004. С. 230.